Собачье сердце полное. ~ Собачье сердце (иллюстрированное) ~. Главные герои и их характеристика


Михаил Булгаков

Собачье сердце

У-у-у-у-у-у-гу-гу-гугу-уу! О, гляньте на меня, я погибаю! Вьюга в подворотне ревет мне отходную, и я вою с нею. Пропал я, пропал! Негодяй в грязном колпаке, повар в столовой нормального питания служащих Центрального совета народного хозяйства, плеснул кипятком и обварил мне левый бок. Какая гадина, а еще пролетарий! Господи Боже мой, как больно! До костей проело кипяточком. Я теперь вою, вою, вою, да разве воем поможешь?

Чем я ему помешал? Чем? Неужли же я обожру Совет народного хозяйства, если в помойке пороюсь? Жадная тварь. Вы гляньте когда-нибудь на его рожу: ведь он поперек себя шире! Вор с медной мордой. Ах, люди, люди! В полдень угостил меня колпак кипятком, а сейчас стемнело, часа четыре приблизительно пополудни, судя по тому, как луком пахнет из пожарной Пречистенской команды. Пожарные ужинают кашей, как вам известно. Но это последнее дело, вроде грибов. Знакомые псы с Пречистенки, впрочем, рассказывали, будто бы на Неглинном в ресторане «Бар» жрут дежурное блюдо – грибы соус пикан по три рубля семьдесят пять копеек порция. Это дело на любителя – все равно что калошу лизать... У-у-у-у...

Бок болит нестерпимо, и даль моей карьеры видна мне совершенно отчетливо: завтра появятся язвы, и, спрашивается, чем я их буду лечить? Летом можно смотаться в Сокольники, там есть особенная очень хорошая трава, и, кроме того, нажрешься бесплатно колбасных головок, бумаги жирной набросают граждане, налижешься. И если бы не грымза какая-то, что поет на кругу при луне – «милая Аида», – так что сердце падает, было бы отлично. А теперь куда же пойдешь? Не били вас сапогом? Били. Кирпичом по ребрам получали? Кушано достаточно. Все испытал, с судьбою своею мирюсь и если плачу сейчас, то только от физической боли и от голода, потому что дух мой еще не угас... Живуч собачий дух.

Но вот тело мое – изломанное, битое, надругались над ним люди достаточно. Ведь главное что: как врезал он кипяточком, под шерсть проело, и защиты, стало быть, для левого бока нет никакой. Я очень легко могу получить воспаление легких, а получив его, я, граждане, подохну с голоду. С воспалением легких полагается лежать на парадном ходе под лестницей, а кто же вместо меня, лежащего холостого пса, будет бегать по сорным ящикам в поисках питания? Прохватит легкое, поползу я на животе, ослабею, и любой спец пришибет меня палкой насмерть. И дворники с бляхами ухватят меня за ноги и выкинут на телегу...

Дворники из всех пролетариев самая гнусная мразь. Человечьи очистки – самая низшая категория. Повар попадается разный. Например, покойный Влас с Пречистенки. Скольким он жизнь спас! Потому что самое главное во время болезни перехватить кус. И вот, бывало, говорят старые псы, махнет Влас кость, а на ней с осьмушку мяса. Царство ему небесное за то, что был настоящая личность, барский повар графов Толстых, а не из Совета нормального питания. Что они там вытворяют в нормальном питании, уму собачьему непостижимо! Ведь они же, мерзавцы, из вонючей солонины щи варят, а те, бедняги, ничего и не знают! Бегут, жрут, лакают!

Иная машинисточка получает по девятому разряду четыре с половиной червонца, ну, правда, любовник ей фильдеперсовые чулочки подарит. Да ведь сколько за этот фильдеперс ей издевательств надо вынести! Прибежит машинисточка, ведь за четыре с половиной червонца в «Бар» не пойдешь! Ей и на кинематограф не хватает, а кинематограф у женщин единственное утешение в жизни. Дрожит, морщится, а лопает. Подумать только – сорок копеек из двух блюд, а они, оба эти блюда, и пятиалтынного не стоят, потому что остальные двадцать пять копеек заведующий хозяйством уворовал. А ей разве такой стол нужен? У нее и верхушка правого легкого не в порядке, и женская болезнь, на службе с нее вычли, тухлятиной в столовке накормили, вон она, вон она!! Бежит в подворотню в любовниковых чулках. Ноги холодные, в живот дует, потому что шерсть на ней вроде моей, а штаны она носит холодные, так, кружевная видимость. Рвань для любовника. Надень-ка она фланелевые, попробуй. Он и заорет:

– До чего ты неизящна! Надоела мне моя Матрена, намучился я с фланелевыми штанами, теперь пришло мое времечко. Я теперь председатель, и сколько ни накраду – все, все на женское тело, на раковые шейки, на «Абрау-Дюрсо»! Потому что наголодался в молодости достаточно, будет с меня, а загробной жизни не существует.

Жаль мне ее, жаль. Но самого себя мне еще больше жаль. Не из эгоизма говорю, о нет, а потому, что действительно мы в неравных условиях. Ей-то хоть дома тепло, ну, а мне, а мне! Куда пойду? Битый, обваренный, оплеванный, куда же я пойду? У-у-у-у!..

– Куть, куть, куть! Шарик, а Шарик! Чего ты скулишь, бедняжка? А? Кто тебя обидел?.. Ух...

Ведьма – сухая метель загремела воротами и помелом съездила по уху барышню. Юбчонку взбила до колен, обнажила кремовые чулочки и узкую полосочку плохо стиранного кружевного бельишка, задушила слова и замела пса.

– Боже мой... какая погода... ух... и живот болит. Это солонина, это солонина! И когда же это все кончится?

Наклонив голову, бросилась барышня в атаку, прорвалась за ворота, и на улице ее начало вертеть, рвать, раскидывать, потом завинтило снежным винтом, и она пропала.

А пес остался в подворотне и, страдая от изуродованного бока, прижался к холодной массивной стене, задохся и твердо решил, что больше отсюда никуда не пойдет, тут и издохнет, в подворотне. Отчаяние повалило его. На душе у него было до того горько и больно, до того одиноко и страшно, что мелкие собачьи слезы, как пупырыши, вылезли из глаз и тут же засохли. Испорченный бок торчал свалявшимися промерзшими комьями, а между ними глядели красные зловещие пятна от вара. До чего бессмысленны, тупы, жестоки повара! «Шарик» она назвала его! Какой он, к черту, Шарик? Шарик – это значит круглый, упитанный, глупый, овсянку жрет, сын знатных родителей, а он лохматый, долговязый и рваный, шляйка поджарая, бездомный пес. Впрочем, спасибо ей на добром слове.

Дверь через улицу в ярко освещенном магазине хлопнула, и из нее показался гражданин. Именно гражданин, а не товарищ, и даже вернее всего – господин. Ближе – яснее – господин. Вы думаете, я сужу по пальто? Вздор. Пальто теперь очень многие и из пролетариев носят. Правда, воротники не такие, об этом и говорить нечего, но все же издали можно спутать. А вот по глазам – тут уж ни вблизи, ни издали не спутаешь! О, глаза – значительная вещь! Вроде барометра. Все видно – у кого великая сушь в душе, кто ни за что ни про что может ткнуть носком сапога в ребра, а кто сам всякого боится. Вот последнего холуя именно и приятно бывает тяпнуть за лодыжку. Боишься – получай! Раз боишься, значит, стоишь... Р-р-р... гау-гау.

Господин уверенно пересек в столбе метели улицу и двинулся в подворотню. Да, да, у этого все видно. Этот тухлой солонины лопать не станет, а если где-нибудь ему ее и подадут, поднимет та-акой скандал, в газеты напишет – меня, Филиппа Филипповича, обкормили!

Вот он все ближе, ближе. Этот ест обильно и не ворует. Этот не станет пинать ногой, но и сам никого не боится, а не боится потому, что вечно сыт. Он умственного труда господин, с культурной остроконечной бородкой и усами седыми, пушистыми и лихими, как у французских рыцарей, но запах по метели от него летит скверный, – больницей и сигарой.

Какого же лешего, спрашивается, носило его в кооператив центрохоза? Вот он рядом... Чего ищет? У-у-у-у... Что он мог покупать в дрянном магазинишке, разве ему мало Охотного ряда? Что такое?! Кол-ба-су. Господин, если бы вы видели, из чего эту колбасу делают, вы бы близко не подошли к магазину. Отдайте ее мне!

Пес собрал остаток сил и в безумии пополз из подворотни на тротуар. Вьюга захлопала из ружья над головой, взметнула громадные буквы полотняного плаката «Возможно ли омоложение?».

Натурально, возможно. Запах омолодил меня, поднял с брюха, жгучими волнами стеснил двое суток пустующий желудок, запах, победивший больницу, райский запах рубленой кобылы с чесноком и перцем. Чувствую, знаю, в правом кармане шубы у него колбаса. Он надо мной. О, мой властитель! Глянь на меня. Я умираю. Рабская наша душа, подлая доля!

Михаил Булгаков

Собачье сердце

У-у-у-у-у-гу-гуг-гуу! О, гляньте на меня, я погибаю. Вьюга в подворотне ревёт мне отходную, и я вою с ней. Пропал я, пропал. Негодяй в грязном колпаке – повар столовой нормального питания служащих центрального совета народного хозяйства – плеснул кипятком и обварил мне левый бок.

Какая гадина, а ещё пролетарий. Господи, боже мой – как больно! До костей проело кипяточком. Я теперь вою, вою, да разве воем поможешь.

Чем я ему помешал? Неужели я обожру совет народного хозяйства, если в помойке пороюсь? Жадная тварь! Вы гляньте когда-нибудь на его рожу: ведь он поперёк себя шире. Вор с медной мордой. Ах, люди, люди. В полдень угостил меня колпак кипятком, а сейчас стемнело, часа четыре приблизительно пополудни, судя по тому, как луком пахнет из пожарной пречистенской команды. Пожарные ужинают кашей, как вам известно. Но это – последнее дело, вроде грибов. Знакомые псы с Пречистенки, впрочем, рассказывали, будто бы на Неглинном в ресторане «бар» жрут дежурное блюдо – грибы, соус пикан по 3р.75 к. порция. Это дело на любителя всё равно, что калошу лизать… У-у-у-у-у…

Бок болит нестерпимо, и даль моей карьеры видна мне совершенно отчётливо: завтра появятся язвы и, спрашивается, чем я их буду лечить?

Летом можно смотаться в Сокольники, там есть особенная, очень хорошая трава, а кроме того, нажрёшься бесплатно колбасных головок, бумаги жирной набросают граждане, налижешься. И если бы не грымза какая-то, что поёт на лугу при луне – «Милая Аида» – так, что сердце падает, было бы отлично. А теперь куда пойдёшь? Не били вас сапогом? Били. Кирпичом по рёбрам получали? Кушано достаточно. Всё испытал, с судьбой своей мирюсь и, если плачу сейчас, то только от физической боли и холода, потому что дух мой ещё не угас… Живуч собачий дух.

Но вот тело моё изломанное, битое, надругались над ним люди достаточно. Ведь главное что – как врезал он кипяточком, под шерсть проело, и защиты, стало быть, для левого бока нет никакой. Я очень легко могу получить воспаление лёгких, а, получив его, я, граждане, подохну с голоду. С воспалением лёгких полагается лежать на парадном ходе под лестницей, а кто же вместо меня, лежащего холостого пса, будет бегать по сорным ящикам в поисках питания? Прохватит лёгкое, поползу я на животе, ослабею, и любой спец пришибёт меня палкой насмерть. И дворники с бляхами ухватят меня за ноги и выкинут на телегу…

Дворники из всех пролетариев – самая гнусная мразь. Человечьи очистки – самая низшая категория. Повар попадается разный. Например – покойный Влас с Пречистенки. Скольким он жизнь спас. Потому что самое главное во время болезни перехватить кус. И вот, бывало, говорят старые псы, махнёт Влас кость, а на ней с осьмушку мяса. Царство ему небесное за то, что был настоящая личность, барский повар графов Толстых, а не из Совета Нормального питания. Что они там вытворяют в Нормальном питании – уму собачьему непостижимо. Ведь они же, мерзавцы, из вонючей солонины щи варят, а те, бедняги, ничего и не знают. Бегут, жрут, лакают.

Иная машинисточка получает по IX разряду четыре с половиной червонца, ну, правда, любовник ей фильдеперсовые чулочки подарит. Да ведь сколько за этот фильдеперс ей издевательств надо вынести. Ведь он её не каким-нибудь обыкновенным способом, а подвергает французской любви. С… эти французы, между нами говоря. Хоть и лопают богато, и всё с красным вином. Да…

Прибежит машинисточка, ведь за 4,5 червонца в бар не пойдёшь. Ей и на кинематограф не хватает, а кинематограф у женщины единственное утешение в жизни. Дрожит, морщится, а лопает… Подумать только: 40 копеек из двух блюд, а они оба эти блюда и пятиалтынного не стоят, потому что остальные 25 копеек завхоз уворовал. А ей разве такой стол нужен? У неё и верхушка правого лёгкого не в порядке и женская болезнь на французской почве, на службе с неё вычли, тухлятиной в столовой накормили, вот она, вот она…

Бежит в подворотню в любовниковых чулках. Ноги холодные, в живот дует, потому что шерсть на ней вроде моей, а штаны она носит холодные, одна кружевная видимость. Рвань для любовника. Надень-ка она фланелевые, попробуй, он и заорёт: до чего ты неизящна! Надоела мне моя Матрёна, намучился я с фланелевыми штанами, теперь пришло моё времечко. Я теперь председатель, и сколько ни накраду – всё на женское тело, на раковые шейки, на абрау-дюрсо. Потому что наголодался я в молодости достаточно, будет с меня, а загробной жизни не существует.

Жаль мне её, жаль! Но самого себя мне ещё больше жаль. Не из эгоизма говорю, о нет, а потому что мы действительно не в равных условиях. Ей-то хоть дома тепло, ну а мне, а мне… Куда пойду? У-у-у-у-у!..

– Куть, куть, куть! Шарик, а шарик… Чего ты скулишь, бедняжка? Кто тебя обидел? Ух…

Ведьма сухая метель загремела воротами и помелом съездила по уху барышню. Юбчонку взбила до колен, обнажила кремовые чулочки и узкую полосочку плохо стиранного кружевного бельишка, задушила слова и замела пса.

Боже мой… Какая погода… Ух… И живот болит. Это солонина! И когда же это всё кончится?

Наклонив голову, бросилась барышня в атаку, прорвалась в ворота, и на улице начало её вертеть, вертеть, раскидывать, потом завинтило снежным винтом, и она пропала.

А пёс остался в подворотне и, страдая от изуродованного бока, прижался к холодной стене, задохся и твёрдо решил, что больше отсюда никуда не пойдёт, тут и сдохнет в подворотне. Отчаяние повалило его. На душе у него было до того больно и горько, до того одиноко и страшно, что мелкие собачьи слёзы, как пупырыши, вылезали из глаз и тут же засыхали.

Испорченный бок торчал свалявшимися промёрзшими комьями, а между ними глядели красные зловещие пятна обвара. До чего бессмысленны, тупы, жестоки повара. – «Шарик» она назвала его… Какой он к чёрту «Шарик»? Шарик – это значит круглый, упитанный, глупый, овсянку жрёт, сын знатных родителей, а он лохматый, долговязый и рваный, шляйка поджарая, бездомный пёс. Впрочем, спасибо на добром слове.

Дверь через улицу в ярко освещённом магазине хлопнула и из неё показался гражданин. Именно гражданин, а не товарищ, и даже – вернее всего, – господин. Ближе – яснее – господин. А вы думаете, я сужу по пальто? Вздор. Пальто теперь очень многие и из пролетариев носят. Правда, воротники не такие, об этом и говорить нечего, но всё же издали можно спутать. А вот по глазам – тут уж и вблизи и издали не спутаешь. О, глаза значительная вещь. Вроде барометра. Всё видно у кого великая сушь в душе, кто ни за что, ни про что может ткнуть носком сапога в рёбра, а кто сам всякого боится. Вот последнего холуя именно и приятно бывает тяпнуть за лодыжку. Боишься – получай. Раз боишься – значит стоишь… Р-р-р…

Гау-гау…

Господин уверенно пересёк в столбе метели улицу и двинулся в подворотню. Да, да, у этого всё видно. Этот тухлой солонины лопать не станет, а если где-нибудь ему её и подадут, поднимет такой скандал, в газеты напишет: меня, Филиппа Филипповича, обкормили.

Вот он всё ближе и ближе. Этот ест обильно и не ворует, этот не станет пинать ногой, но и сам никого не боится, а не боится потому, что вечно сыт. Он умственного труда господин, с французской остроконечной бородкой и усами седыми, пушистыми и лихими, как у французских рыцарей, но запах по метели от него летит скверный, больницей. И сигарой.

Какого же лешего, спрашивается, носило его в кооператив Центрохоза?

Вот он рядом… Чего ждёт? У-у-у-у… Что он мог покупать в дрянном магазинишке, разве ему мало охотного ряда? Что такое? Колбасу. Господин, если бы вы видели, из чего эту колбасу делают, вы бы близко не подошли к магазину. Отдайте её мне.

У-у-у-у-у-гу-гуг-гуу! О, гляньте на меня, я погибаю. Вьюга в подворотне ревет мне отходную, и я вою с ней. Пропал я, пропал. Негодяй в грязном колпаке — повар столовой нормального питания служащих центрального совета народного хозяйства — плеснул кипятком и обварил мне левый бок. Какая гадина, а еще пролетарий. Господи, боже мой — как больно! До костей проело кипяточком. Я теперь вою, вою, да разве воем поможешь.

Чем я ему помешал? Неужели я обожру совет народного хозяйства, если в помойке пороюсь? Жадная тварь! Вы гляньте когда-нибудь на его рожу: ведь он поперек себя шире. Вор с медной мордой. Ах, люди, люди. В полдень угостил меня колпак кипятком, а сейчас стемнело, часа четыре приблизительно пополудня, судя по тому, как луком пахнет из пожарной пречистенской команды. Пожарные ужинают кашей, как вам известно. Но это — Последнее дело, вроде грибов. Знакомые псы с Пречистенки, впрочем, рассказывали, будто бы на Неглинном в ресторане "бар" жрут дежурное блюдо — грибы, соус пикан по 3 р. 75 к. порция. Это дело на любителя все равно, что калошу лизать… У-у-у-у-у…

Бок болит нестерпимо, и даль моей карьеры видна мне совершенно отчетливо: завтра появятся язвы и, спрашивается, чем я их буду лечить? Летом можно смотаться в сокольники, там есть особенная, очень хорошая трава, а кроме того, нажрешься бесплатно колбасных головок, бумаги жирной набросают граждане, налижешься. И если бы не грымза какая-то, что поет на лугу при луне — "милая аида" — так, что сердце падает, было бы отлично. А теперь куда пойдешь? Не били вас сапогом? Били. Кирпичом по ребрам получали? Кушано достаточно. Все испытал, с судьбой своей мирюсь и, если плачу сейчас, то только от физической боли и холода, потому что дух мой еще не угас… Живуч собачий дух.

Но вот тело мое изломанное, битое, надругались над ним люди достаточно. Ведь главное что — как врезал он кипяточком, под шерсть проело, и защиты, стало быть, для левого бока нет никакой. Я очень легко могу получить воспаление легких, а, получив его, я, граждане, подохну с голоду. С воспалением легких полагается лежать на парадном ходе под лестницей, а кто же вместо меня, лежащего холостого пса, будет бегать по сорным ящикам в поисках питания? Прохватит легкое, поползу я на животе, ослабею, и любой спец пришибет меня палкой насмерть. И дворники с бляхами ухватят меня за ноги и выкинут на телегу…

Дворники из всех пролетариев — самая гнусная мразь. Человечьи очистки самая низшая категория. Повар попадается разный. Например — покойный Влас с Пречистенки. Скольким он жизнь спас. Потому что самое главное во время болезни перехватить кус. И вот, бывало, говорят старые псы, махнет Влас кость, а на ней с осьмушку мяса. Царство ему небесное за то, что был настоящая личность, барский повар графов Толстых, а не из совета нормального питания. Что они там вытворяют в нормальном питании — уму собачьему непостижимо. Ведь они же, мерзавцы, из вонючей солонины щи варят, а те, бедняги, ничего и не знают. Бегут, жрут, лакают.

Иная машинисточка получает по Их разряду четыре с половиной червонца, ну, правда, любовник ей фильдеперсовые чулочки подарит. Да ведь сколько за этот фильдеперс ей издевательств надо вынести. Ведь он ее не каким-нибудь обыкновенным способом, а подвергает французской любви. С… эти французы, между нами говоря. Хоть и лопают богато, и все с красным вином. Да… Прибежит машинисточка, ведь за 4,5 червонца в бар не пойдешь. Ей и на кинематограф не хватает, а кинематограф у женщины единственное утешение в жизни. Дрожит, морщится, а лопает… Подумать только: 40 копеек из двух блюд, а они оба эти блюда и пяти алтынного не стоят, потому что остальные 25 копеек завхоз уворовал. А ей разве такой стол нужен? У нее и верхушка правого легкого не в порядке и женская болезнь на французской почве, на службе с нее вычли, тухлятиной в столовой накормили, вот она, вот она… Бежит в подворотню в любовниковых чулках. Ноги холодные, в живот дует, потому что шерсть на ней вроде моей, а штаны она носит холодные, одна кружевная видимость. Рвань для любовника. Надень-ка она фланелевые, попробуй, он и заорет: до чего ты неизящна! Надоела мне моя матрена, намучился я с фланелевыми штанами, теперь пришло мое времечко. Я теперь председатель, и сколько ни накраду — все на женское тело, на раковые шейки, на абрау-дюрсо. Потому что наголодался я в молодости достаточно, будет с меня, а загробной жизни не существует.

Жаль мне ее, жаль! Но самого себя мне еще больше жаль. Не из эгоизма говорю, о нет, а потому что мы действительно не в равных условиях. Ей-то хоть дома тепло, ну а мне, а мне… Куда пойду? У-у-у-у-у!..

— Куть, куть, куть! Шарик, а Шарик… Чего ты скулишь, бедняжка? Кто тебя обидел? Ух…

Ведьма сухая метель загремела воротами и помелом с’ездила по уху барышню. Юбчонку взбила до колен, обнажила кремовые чулочки и узкую полосочку плохо стиранного кружевного бельишка, задушила слова и замела пса.

Боже мой… Какая погода… Ух… И живот болит. Это солонина! И когда же это все кончится?

Наклонив голову, бросилась барышня в атаку, прорвалась в ворота, и на улице начало ее вертеть, вертеть, раскидывать, потом завинтило снежным винтом, и она пропала.

А пес остался в подворотне и, страдая от изуродованного бока, прижался к холодной стене, задохся и твердо решил, что больше отсюда никуда не пойдет, тут и сдохнет в подворотне. Отчаяние повалило его. На душе у него было до того больно и горько, до того одиноко и страшно, что мелкие собачьи слезы, как пупырыши, вылезали из глаз и тут же засыхали. Испорченный бок торчал свалявшимися промерзшими комьями, а между ними глядели красные зловещие пятна обвара. До чего бессмысленны, тупы, жестоки повара. — "Шарик" она назвала его… Какой он к черту "Шарик"? Шарик — это значит круглый, упитанный, глупый, овсянку жрет, сын знатных родителей, а он лохматый, долговязый и рваный, шляйка поджарая, бездомный пес. Впрочем, спасибо на добром слове.

Дверь через улицу в ярко освещенном магазине хлопнула и из нее показался гражданин. Именно гражданин, а не товарищ, и даже — вернее всего, — господин. Ближе — яснее — господин. А вы думаете, я сужу по пальто? Вздор. Пальто теперь очень многие и из пролетариев носят. Правда, воротники не такие, об этом и говорить нечего, но все же издали можно спутать. А вот по глазам — тут уж и вблизи и издали не спутаешь. О, глаза значительная вещь. Вроде барометра. Все видно у кого великая сушь в душе, кто ни за что, ни про что может ткнуть носком сапога в ребра, а кто сам всякого боится. Вот последнего холуя именно и приятно бывает тяпнуть за лодыжку. Боишься — получай. Раз боишься — значит стоишь… Р-р-р… Гау-гау…

Господин уверенно пересек в столбе метели улицу и двинулся в подворотню. Да, да, у этого все видно. Этот тухлой солонины лопать не станет, а если где-нибудь ему ее и подадут, поднимет такой скандал, в газеты напишет: меня, Филиппа Филипповича, обкормили.

Вот он все ближе и ближе. Этот ест обильно и не ворует, этот не станет пинать ногой, но и сам никого не боится, а не боится потому, что вечно сыт. Он умственного труда господин, с французской остроконечной бородкой и усами седыми, пушистыми и лихими, как у французских рыцарей, но запах по метели от него летит скверный, больницей. И сигарой.

Какого же лешего, спрашивается, носило его в кооператив Центрохоза? Вот он рядом… Чего ждет? У-у-у-у… Что он мог покупать в дрянном магазинишке, разве ему мало охотного ряда? Что такое? Колбасу. Господин, если бы вы видели, из чего эту колбасу делают, вы бы близко не подошли к магазину. Отдайте ее мне.

Пес собрал остаток сил и в безумии пополз из подворотни на тротуар. Вьюга захлопала из ружья над головой, взметнула громадные буквы полотняного плаката "возможно ли омоложение?".

Натурально, возможно. Запах омолодил меня, поднял с брюха, жгучими волнами стеснил двое суток пустующий желудок, запах, победивший больницу, райский запах рубленой кобылы с чесноком и перцем. Чувствую, знаю — в правом кармане шубы у него колбаса. Он надо мной. О, мой властитель! Глянь на меня. Я умираю. Рабская наша душа, подлая доля!

Пес пополз, как змея, на брюхе, обливаясь слезами. Обратите внимание на поварскую работу. Но ведь вы ни за что не дадите. Ох, знаю я очень хорошо богатых людей! А в сущности — зачем она вам? Для чего вам гнилая лошадь? Нигде, кроме такой отравы не получите, как в моссельпроме. А вы сегодня завтракали, вы, величина мирового значения, благодаря мужским половым железам. У-у-у-у… Что же это делается на белом свете? Видно, помирать-то еще рано, а отчаяние — и подлинно грех. Руки ему лизать, больше ничего не остается.

Загадочный господин наклонился к псу, сверкнул золотыми ободками глаз и вытащил из правого кармана белый продолговатый сверток. Не снимая коричневых перчаток, размотал бумагу, которой тотчас же овладела метель, и отломил кусок колбасы, называемой "особая краковская". И псу этот кусок. О, бескорыстная личность! У-у-у!

Опять Шарик. Окрестили. Да называйте как хотите. За такой исключительный ваш поступок.

Пес мгновенно оборвал кожуру, с всхлипыванием вгрызся в краковскую и сожрал ее в два счета. При этом подавился колбасой и снегом до слез, потому что от жадности едва не заглотал веревочку. Еще, еще лижу вам руку. Целую штаны, мой благодетель!

— Будет пока что… — Господин говорил так отрывисто, точно командовал. Он наклонился к Шарику, пытливо глянул ему в глаза и неожиданно провел рукой в перчатке интимно и ласково по Шарикову животу.

— А-га, — многозначительно молвил он, — ошейника нету, вот и прекрасно, тебя-то мне и надо. Ступай за мной. — Он пощелкал пальцами.

— Фить-фить!

За вами идти? Да на край света. Пинайте меня вашими фетровыми ботиками, я слова не вымолвлю.

По всей пречистенке сияли фонари. Бок болел нестерпимо, но Шарик временами забывал о нем, поглощенный одной мыслью — как бы не утерять в сутолоке чудесного видения в шубе и чем-нибудь выразить ему любовь и преданность. И раз семь на протяжении пречистенки до обухова переулка он ее выразил. Поцеловал в ботик у мертвого переулка, расчищая дорогу, диким воем так напугал какую-то даму, что она села на тумбу, раза два подвыл, чтобы поддержать жалость к себе.

Какой-то сволочной, под сибирского деланный кот-бродяга вынырнул из-за водосточной трубы и, несмотря на вьюгу, учуял краковскую. Шарик света не взвидел при мысли, что богатый чудак, подбирающий раненых псов в подворотне, чего доброго и этого вора прихватит с собой, и придется делиться моссельпромовским изделием. Поэтому на кота он так лязгнул зубами, что тот с шипением, похожим на шипение дырявого шланга, забрался по трубе до второго этажа. — Ф-р-р-р… Га..У! Вон! Не напасешься моссельпрома на всякую рвань, шляющуюся по пречистенке.

Господин оценил преданность и у самой пожарной команды, у окна, из которого слышалось приятное ворчание волторны, наградил пса вторым куском поменьше, золотников на пять.

Эх, чудак. Подманивает меня. Не беспокойтесь! Я и сам никуда не уйду. За вами буду двигаться куда ни прикажете.

— Фить-фить-фить! Сюда!

В обухов? Сделайте одолжение. Очень хорошо известен нам этот переулок.

Фить-фить! Сюда? С удово… Э, нет, позвольте. Нет. Тут швейцар. А уж хуже этого ничего на свете нет. Во много раз опаснее дворника. Совершенно ненавистная порода. Гаже котов. Живодер в позументе.

— Да не бойся ты, иди.

— Здравия желаю, Филипп Филиппович.

— Здравствуй, Федор.

Вот это — личность. Боже мой, на кого же ты нанесла меня, собачья моя доля! Что это за такое лицо, которое может псов с улицы мимо швейцаров вводить в дом жилищного товарищества? Посмотрите, этот подлец — ни звука, ни движения! Правда, в глазах у него пасмурно, но, в общем, он равнодушен под околышем с золотыми галунами. Словно так и полагается. Уважает, господа, до чего уважает! Ну-с, а я с ним и за ним. Что, тронул? Выкуси. Вот бы тяпнуть за пролетарскую мозолистую ногу. За все издевательства вашего брата. Щеткой сколько раз морду уродовал мне, а?

— Иди, иди.

Понимаем, понимаем, не извольте беспокоится. Куда вы, туда и мы. Вы только дорожку указывайте, а я уж не отстану, несмотря на отчаянный мой бок.

С лестницы вниз:

— Писем мне, Федор, не было?

Снизу на лестницу почтительно:

— Никак нет, Филипп Филиппович (интимно вполголоса вдогонку), — а в третью квартиру жилтоварищей вселили.

Важный песий благотворитель круто обернулся на ступеньке и, перегнувшись через перила, в ужасе спросил:

Глаза его округлились и усы встали дыбом.

Швейцар снизу задрал голову, приладил ладошку к губам и подтвердил:

— Точно так, целых четыре штуки.

— Боже мой! Воображаю, что теперь будет в квартире. Ну и что ж они?

— Да ничего-с.

— А Федор Павлович?

— За ширмами поехали и за кирпичом. Перегородки будут ставить.

— Черт знает, что такое!

— Во все квартиры, Филипп Филиппович, будут вселять, кроме вашей. Сейчас собрание было, выбрали новое товарищество, а прежних — в шею.

— Что делается. Ай-яй-яй… Фить-фить.

Иду-с, поспеваю. Бок, изволите ли видеть, дает себя знать. Разрешите лизнуть сапожок.

Галун швейцара скрылся внизу. На мраморной площадке повеяло теплом от труб, еще раз повернули и вот — бельэтаж.

Повесть «Собачье сердце» написана Булгаковым в 1925 году, но из-за цензуры она не была напечатана при жизни писателя. Хотя, была известна в литературных кругах того времени. Впервые читает Булгаков «Собачье сердце» на «Никитских субботниках» в том же 1925 году. Чтение заняло 2 вечера, и сразу же произведение получило восхищенные отзывы присутствующих.

Они отмечали смелость автора, художественность и юмористичность повести. Уже был заключен договор с МХАТом о постановке «Собачьего сердца» на сцене. Однако после оценки повести агентом ОГПУ, тайно присутствовавшим на встречах, она была запрещена к печати. Широкая публика смогла прочитать «Собачье сердце» лишь в 1968 году. Впервые повесть вышла в Лондоне и только в 1987 году стала доступна жителям СССР.

Исторические предпосылки написания повести

Почему подверглось столь жесткой критике со стороны цензуры «Собачье сердце»? Повесть описывает время сразу после революции 1917 года. Это резко сатирическое произведение, высмеивающее класс «новых людей», появившийся после свержения царизма. Невоспитанность, грубость, недалекость главенствующего класса, пролетариата, стала объектом обличения и насмешки писателя.

Булгаков, как и многие просвещенные люди того времени, считал, что создать личность насильственным путем - это путь в никуда.

Поможет лучше понять «Собачье сердце» краткое содержание по главам. Условно повесть можно разделить на две части: в первой говорится о псе Шарике, а во второй -о Шарикове, человеке, созданном из собаки.

Глава 1. Знакомство

Описывается московская жизнь бродячего пса Шарика. Дадим краткое содержание. «Собачье сердце» начинается с того, что пес рассказывает о том, как возле столовой ему обварили кипятком бок: повар выливал горячую воду и попал на собаку (имени читателю пока не сообщается).

Животное размышляет о своей судьбе и говорит о том, что хоть и испытывает нестерпимые боли, но дух его не сломлен.

Отчаявшись, пес решил остаться умирать в подворотне, он плачет. И тут он видит «господина», особое внимание пес уделил глазам незнакомца. И далее только по внешности дает очень точный портрет этого человека: уверенный, «не станет пинать ногой, но и сам никого не боится», человек умственного труда. Кроме того, от незнакомца пахнет больницей и сигарой.

Пес учуял колбасу в кармане человека и «пополз» за ним. Как ни странно, собака получает угощение и обретает имя: Шарик. Именно так стал к нему обращаться незнакомец. Пес следует за своим новым товарищем, который зазывает его. Наконец, они достигают дома Филиппа Филипповича (мы узнаем имя незнакомца из уст швейцара). Новый знакомый Шарика очень обходителен с привратником. Пес и Филипп Филиппович заходят в бельэтаж.

Глава 2. Первый день в новой квартире

Во второй и третьей главах происходит развитие действия первой части повести «Собачье сердце».

Вторая глава начинается с воспоминаний Шарика о своем детстве, как он учился читать и различать цвета по названиям магазинов. Припоминается его первый неудачный опыт, когда вместо мяса, перепутав, молодой тогда пес отведал изолированную проволоку.

Пес и его новый знакомый входят в квартиру: Шарик сразу подмечает богатство дома Филиппа Филипповича. Их встречает молодая особа, которая помогает господину снять верхнюю одежду. Тут Филипп Филиппович замечает рану Шарика и срочно просит девушку Зину подготовить операционную. Шарик против лечения, он изворачивается, пытается убежать, совершает погром в квартире. Зина и Филипп Филиппович не могут справиться, тут им на помощь приходить другая «личность мужского пола». С помощью «тошнотворной жидкости» пса усмиряют - он думает, что умер.

Через какое-то время Шарик приходит в себя. Больной бок его обработан и перебинтован. Пес слышит разговор двух докторов, где Филипп Филиппович ведает о том, что только лаской возможно изменить живое существо, но ни в коем случае ни террором, он делает акцент на том, что это касается животных и людей («красных» и «белых»).

Филипп Филиппович наказывает Зине покормить пса краковской колбасой, а сам идет принимать посетителей, из разговоров которых становится ясно, что Филипп Филиппович - профессор медицины. Лечит он деликатные проблемы состоятельных людей, которые боятся огласки.

Шарик задремал. Проснулся он лишь тогда, когда в квартиру вошли четверо молодых людей, все скромно одетые. Видно, что профессор им не рад. Оказывается, молодые люди - новое домоуправление: Швондер (председатель), Вяземская, Пеструхин и Шаровкин. Пришли они уведомить Филиппа Филипповича о возможном «уплотнении» его семикомнатной квартиры. Профессор делает телефонный звонок Петру Александровичу. Из разговора следует, что это его очень влиятельный пациент. Преображенский говорит о том, что ввиду возможного сокращения комнат оперировать ему будет негде. Петр Александрович разговаривает со Швондером, после чего компания молодых людей, опозоренная, уходит.

Глава 3. Сытая жизнь у профессора

Продолжим краткое содержание. «Собачье сердце» - 3 глава. Все начинается с богатого обеда, поданного Филиппу Филипповичу и доктору Борменталю - его ассистенту. Что-то со стола перепадает и Шарику.

Во время послеобеденного отдыха слышится «заунывное пение» - началось собрание жильцов-большевиков. Преображенский говорит о том, что, скорее всего, новое правление приведет этот прекрасный дом в запустение: уже налицо воровство. Пропавшие калоши Преображенского носит Швондер. Во время разговора с Борменталем профессор произносит одну из ключевых фраз, раскрывающих читателю, повести «Собачье сердце», о чем произведение: «Разруха не в клозетах, а в головах». Далее Филипп Филиппович размышляет о том, как необразованный пролетариат может вершить великие дела, для которых себя позиционирует. Он говорит о том, что ничего не изменится к лучшему, пока в обществе такой главенствующий класс, занимающийся лишь хоровым пением.

Уже неделю живет Шарик в квартире Преображенского: вдоволь ест, его балует хозяин, подкармливая во время обедов, ему прощают шалости (разодранная сова в кабинете профессора).

Самое любимое место Шарика в доме - кухня, царство Дарьи Петровны, кухарки. Преображенского пес считает божеством. Единственное, за чем ему неприятно наблюдать - как Филипп Филиппович вечерами копается в человеческих мозгах.

В тот злополучный день Шарик был сам не свой. Дело случилось во вторник, когда у профессора обычно не бывает приема. Филипп Филиппович получает странный телефонный звонок, и в доме начинается суета. Профессор ведет себя неестественно, он явно нервничает. Дает указания закрыть дверь, никого не впускать. Шарика запирают в ванной - там он терзается нехорошими предчувствиями.

Через несколько часов пса приводят в очень светлую комнату, где он узнает в лице «жреца» Филиппа Филипповича. Пес обращает внимание на глаза Борменталя и Зины: фальшивые, наполненные чем-то нехорошим. К Шарику применяют наркоз и кладут на операционный стол.

Глава 4. Операция

В четвертой главе кульминацию первой части ставит М. Булгаков. «Собачье сердце» здесь проходит первый из двух своих смысловых пиков - операцию Шарика.

Пес лежит на операционном столе, доктор Борменталь выстригает ему шерсть на животе, а профессор в это время дает рекомендации, что все манипуляции с внутренними органами должны пройти мгновенно. Преображенскому искренне жаль животное, но, по мнению профессора, шансов выжить у него нет.

После того как обриты голова и живот «злосчастного пса», начинается операция: вспоров живот, они меняют Шарику семенные железы на «какие-то другие». После собака чуть не умирает, но слабая жизнь в ней все еще теплится. Филипп Филиппович, проникнув в глубину мозга, поменял «белый комочек». На удивление, пес показывал нитевидный пульс. Уставший Преображенский не верит, что Шарик выживет.

Глава 5. Дневник Борменталя

Краткое содержание повести «Собачье сердце», пятой главы, - это пролог ко второй части повествования. Из дневника доктора Борменталя мы узнаем, что операция произошла 23 декабря (в канун Рождества). Суть ее в том, что Шарику пересадили яичники и гипофиз мужчины 28 лет. Цель операции: проследить влияние гипофиза на организм человека. До 28 декабря периоды улучшения чередуются с критическими моментами.

Стабилизируется состояние 29 декабря, «внезапно». Отмечается отпадание шерсти, далее изменения происходят каждый день:

  • 30.12 видоизменяется лай, вытягиваются конечности, набирается вес.
  • 31.12 произносятся слоги («абыр»).
  • 01.01 произносит «Абырвалг».
  • 02.01 стоит на задних лапах, ругается матом.
  • 06.01 отпадает хвост, произносит «пивная».
  • 07.01 приобретает странный вид, становится похожим на мужчину. По городу начинают распространяться слухи.
  • 08.01 констатировали, что замена гипофиза привела не к омоложению, а к очеловечиванию. Шарик представляет собой низкорослого мужчину, грубого, ругающегося, называющего всех «буржуи». Преображенский выведен из себя.
  • 12.01 Борменталь предполагает, что замена гипофиза повлекла оживание мозга, поэтому Шарик свистит, говорит, ругается и читает. Также читатель узнает, что человек, у которого взяли гипофиз - Клим Чугункин, асоциальный элемент, трижды судимый.
  • 17.01 отмечено полное очеловечивание Шарика.

Глава 6. Полиграф Полиграфович Шариков

В 6-й главе читатель сначала заочно знакомится с тем человеком, который получился после эксперимента Преображенского - так вводит нас в повествование Булгаков. «Собачье сердце», краткое содержание которого представлено в нашей статье, в шестой главе испытывает развитие второй части повествования.

Все начинается с правил, которые написаны докторами на бумаге. Гласят они о соблюдении хорошего тона при нахождении в доме.

Наконец, созданный человек предстает перед Филиппом Филипповичем: он «маленького роста и несимпатичной наружности», одет неопрятно, даже комично. Разговор их перерастает в ссору. Ведет человек себя спесиво, нелестно отзывается о прислуге, отказывается соблюдать правила приличия, в его разговоре проскальзывают нотки большевизма.

Человек просит Филиппа Филипповича прописать его в квартиру, избирает себе имя и отчество (берет из календаря). Отныне он Полиграф Полиграфович Шариков. Преображенскому очевидно, что на этого человека оказывает большое влияние новый управляющий дома.

Швондер в кабинете профессора. Шарикова прописывают в квартире (удостоверение пишет профессор под диктовку домкома). Швондер считает себя победителем, он призывает Шарикова встать на воинский учет. Полиграф отказывается.

Оставшись после с Борменталем наедине, Преображенский признается, что очень устал от этой ситуации. Их прерывает шум в квартире. Оказалось - забежала кошка, а Шариков до сих пор за ними охотится. Закрывшись с ненавистным существом в ванной, он устраивает потоп в квартире, выломав кран. Из-за этого профессору приходится отменить прием пациентов.

После ликвидации потопа Преображенский узнает, что ему еще необходимо выплатить за разбитое Шариковым стекло. Наглость Полиграфа достигает предела: мало того что он не извиняется перед профессором за совершенный беспорядок, так еще и дерзко себя ведет, узнав о том, что Преображенский выплатил деньги за стекло.

Глава 7. Попытки воспитания

Продолжим краткое содержание. «Собачье сердце» в 7-й главе повествует о попытках доктора Борменталя и профессора привить Шарикову приличные манеры.

Начинается глава с обеда. Шарикова учат правильно вести себя за столом, отказывают в выпивке. Однако он все-таки выпивает рюмку водки. Филипп Филиппович приходит к выводу, что все четче виден Клим Чугункин.

Шарикову предлагают посетить вечернее представление в театре. Он отказывается под предлогом того, что это «контрреволюция одна». Шариков выбирает поход в цирк.

Речь заходит о чтении. Полиграф признается, что читает переписку Энгельса с Каутским, которую дал ему Швондер. Шариков даже пытается размышлять по поводу прочитанного. Говорит, что все должно быть разделено, в том числе и квартира Преображенского. На это профессор просит выплатить его неустойку за потоп, учиненный накануне. Ведь было отказано 39 пациентам.

Филипп Филиппович призывает Шарикова вместо того, чтобы «подавать советы космического масштаба и космической же глупости» слушать и внимать то, чему учат его люди с университетским образованием.

После обеда Иван Арнольдович и Шариков отбывают в цирк, предварительно убедившись, что в программе нет котов.

Оставшись один, Преображенский размышляет над своим экспериментом. Он почти решился вернуть Шарикову собачье обличье, поставив обратно гипофиз пса.

Глава 8. «Новый человек»

Шесть дней после инцидента с потопом жизнь шла в привычном русле. Однако после вручения Шарикову документов он требует у Преображенского выделить ему комнату. Профессор отмечает, что это «Швондерова работа». В противовес словам Шарикова, Филипп Филиппович говорит, что оставит его без питания. Это усмирило Полиграфа.

Поздно вечером, после стычки с Шариковым, Преображенский и Борменталь долго разговаривают в кабинете. Речь идет о последних выходках человека, которого они создали: как он заявился в дом с двумя пьяными друзьями, обвинил Зину в краже.

Иван Арнольдович предлагает сделать страшное: ликвидировать Шарикова. Преображенский решительно против. Он-то может и выйдет из подобной истории ввиду своей известности, но вот Борменталя точно арестуют.

Далее Преображенский признается, что в его представлении эксперимент провален, и не потому, что у них получился «новый человек» - Шариков. Да, он согласен, что в части теории эксперименту нет равных, но вот практической ценности нет никакой. И получилось у них существо с человеческим сердцем «самым паршивым из всех».

Разговор прерывает Дарья Петровна, она принесла Шарикова к докторам. Он приставал к Зине. Борменталь пытается его убить, Филипп Филиппович пресекает попытку.

Глава 9. Кульминация и развязка

9-я глава - это кульминация и развязка повести. Продолжим краткое содержание. «Собачье сердце» подходит к концу - это последняя глава.

Все обеспокоены пропажей Шарикова. Он ушел из дома, забрав документы. На третий день появляется Полиграф.

Выясняется, что по протекции Швондера Шариков получил должность заведующего «продотделом очистки города от бродячих животных». Борменталь заставляет Полиграфа извиниться перед Зиной и Дарьей Петровной.

Через два дня Шариков приводит домой женщину, заявляя, что она будет жить с ним, и скоро свадьба. После разговора с Преображенским она уходит, сказав, что Полиграф - подлец. Он грозится уволить женщину (она работает машинисткой в его отделе), но Борменталь угрожает, и от планов Шариков отказывается.

Через несколько дней Преображенский от своего пациента узнает о том, что на него Шариковым подан донос.

По возвращении домой Полиграфа приглашают в процедурную профессора. Преображенский говорит, чтобы Шариков забирал личные вещи и съезжал, Полиграф не согласен, он достает револьвер. Борменталь обезоруживает Шарикова, душит и кладет на кушетку. Заперев двери и перерезав замок, он возвращается в операционную.

Глава 10. Эпилог повести

Прошло десять дней после инцидента. В квартире Преображенского появляется уголовная милиция в сопровождении Швондера. Они намерены произвести обыск и арестовать профессора. Милиция считает, что Шариков был убит. Преображенский говорит, что нет никакого Шарикова, есть прооперированный пес по кличке Шарик. Да, он говорил, но это не значит, что собака была человеком.

Взору посетителей предстает пес со шрамом на лбу. Он обращается к представителю власти, тот теряет сознание. Посетители покидают квартиру.

В последней сцене мы видим Шарика, который лежит в кабинете профессора и размышляет, как ему повезло встретить такого человека, как Филипп Филиппович.


«Собачье сердце» – уникальная повесть Михаила Афанасьевича Булгакова, над которой он трудился в 1925 году. Это фантастическое произведение, где автор делает акцент на недопустимости вмешательства в природу: какими бы благородными ни были попытки сделать из животного высшее существо, получится обратный, негативный результат. Также повесть имеет целью показать изнанку послереволюционного времени с его разрухой, необузданностью и липовыми идеями. По мнению Булгакова, революция – не что иное, как кровавый террор, насилие над личностью, и из этого не может выйти ничего хорошего, скорее наоборот. Её последствия – глобальная трагедия человечества.

Меню статьи:

Глава первая: собачьи мытарства

Повесть «Собачье сердце» Михаила Булгакова начинается весьма необычно – с рассуждений бедного пса, которому повар обварил бок. Собака будто бы размышляет о своей нелегкой доле, где и сапогом били, и «кирпичом по ребрам получал» – и мечтает только об одном: поесть.

Животное не смеет надеяться на удачу, как вдруг… пса подзывает к себе представительный господин. Вот это удача – Шарику, как назвал его неожиданный благодетель, перепал кусок краковской колбасы. И пес, утолив голод, пошел, куда тот позвал, не оглядываясь, готовый следовать за благотворителем хоть на край света.

Глава вторая: новая жизнь у профессора Преображенского

Профессор Филипп Филиппович – так звали нового хозяина Шарика – привел собаку в просторную квартиру. Увидев раненый бок, он решил осмотреть пса, но не тут-то было. Собака долго и упорно не давалась, но все-таки удалось, сделав наркоз, пролечить пса. Когда Шарик проснулся, то сообразил, что находится в той же комнате. Бок уже не беспокоил. Он начал с интересом наблюдать за тем, как доктор принимает пациентов. Проницательный пес догадался, что деятельность профессора связана с омоложением. Однако, вечером профессору нанесли визит особенные посетители, активисты-большевики, которые начали предъявлять претензии, говоря, что его квартира из семи комнат слишком большая, и в неё нужно подселить людей, забрав смотровую и столовую. Особенно усердствовал в этом Швондер. Проблема разрешилась, когда Филипп Филиппович позвонил какому-то влиятельному чиновнику, и тот уладил конфликт.


Глава третья: собачьи будни в доме Преображенского

«Есть нужно уметь» – приговаривал за обедом Преображенский. Для него прием пищи был особым ритуалом. Собаку кормили тоже. Снисходили к тому, что порой вытворял Шарик. Терпели. Но не даром. Пес был нужен для невероятного эксперимента. Но об этом пока не говорили: ждали нужного момента.

За трапезой домочадцы рассуждали о новых советских порядках, которые совсем не нравились Филиппу Филипповичу. Ведь раньше калош не воровали совсем, а теперь они бесследно пропадают. Да и после революции стали ходить в грязных ботинках по мраморным лестницам, что, по мнению интеллигентного человека, совершенно недопустимо.

Шарик слушал эти разговоры и мысленно сочувствовал хозяевам. Он был вполне доволен жизнью, тем более, что удалось пробраться на кухню и получать там лакомые кусочки от Дарьи Петровны. Почувствовал, что имеет право на эту до сих пор запретную территорию Шарик тогда, когда на него надели ошейник. Теперь он по-настоящему хозяйский пес. Однако, счастливая жизнь в собачьем теле подходила к концу. Но Шарик не знал, что в скором времени ему предстоит пережить.

В тот день вокруг Шарика царила необычная, даже тревожная суматоха. Все бегали, суетились, доктор Борменталь принес с собой дурно пахнущий чемодан и устремился с ним в смотровую. Шарик решил было поесть, но вдруг ни с того ни с сего его заперли в ванной. А затем повели на операцию.

Глава четвертая: необычная операция

Эксперимент по пересадке семенных желез человека в собаку начался. Инструменты мелькали в руках хирургов, они работали очень энергично, действовали с необычной ловкостью: резали, зашивали, но в глубине души не надеялись на удачный исход операции, будучи почти уверенными, что пес умрет.

Глава пятая: из собаки – в человека

Вопреки сомнениям докторов, невиданный до сих пор эксперимент прошел успешно: собака выжила. Постепенно Шарик на глазах изумленных Борменталя и Преображенского стал превращаться в человека. Но радовались доктор и профессор недолго, ведь наряду с чудом, которое они наблюдали, происходили нехорошие вещи: превратившись из Шарика в Шарикова, бывший пес вел себя нагло, грубил профессору, употреблял ненормативную лексику, играл на балалайке плохие песни.


Странные привычки бывшей собаки не давали покоя Преображенскому и Борменталю. И они стали искать причину этого. Вскоре выяснилось, что Шарику был пересажен гипофиз двадцати пятилетнего бывшего пьяницы и дебошира Клима Чугункина, три раза судимого за кражи и погибшего в ножевой драке.


Глава шестая: человек хуже собаки

Проведя эксперимент, профессор и доктор нажили себе большие проблемы. Они постоянно боролись с человеческим существом, которое бросалось на котов, срывало трубы, устраивая потоп в ванной, разбивало стекла в шкафах и буфете. Кроме того, человек с собачьим сердцем имел наглость приставать к кухаркам и служанке Зине. Но это еще было не самым страшным. Недавний пёс сдружился с ненавидевшими профессора Преображенского «жилтоварищами», которые учили его отстаивать свои права. В конце концов, он потребовал у профессора сделать человеческие документы. Фамилию взял наследственную – Шариков, а вот имя придумал, согласно идеям революции – Полиграф Полиграфович. В Преображенском и Борментале бывший пес видел угнетателей.


Глава седьмая: поведение Шарикова расстраивает профессора и доктора

Борменталь и Преображенский стараются научить Шарикова хорошим манерам, но он плохо поддается воспитанию. Зато очень любит водку, а из развлечений – ходить в цирк. Сдружившись со Швондером, он очень быстро перенял его стиль поведения. Когда Филипп Филиппович и его коллега узнали, что Полиграф умеет читать, очень удивились. Но настоящее изумление и шок вызвал тот факт, что читает Шариков не что иное, как переписку Энгельса с Каутским, данную ему Швондером. Разгневанный Преображенский приказывает Зине найти эту книгу и спалить в печке. Ум Шарикова примитивен, однако, Полиграф не стесняется давать советы, например, насчет семи комнат Преображенского: просто взять все и поделить – предлагает он свой вариант.

Изо дня в день Шариков ведет себя все более вызывающе: в порыве животной ярости убивает кошку, принадлежащую соседке; пристает к женщинам на лестнице; одну из них укусил, когда та ударила его по лицу в ответ на то, что он нагло её ущипнул, и делает немало других неприличных вещей, причиняющих неудобства жителям квартиры. Профессор Преображенский задумывается о новой операции – теперь уже по превращению человека в собаку. Но окончательного решения еще не принял, хотя и с большим сожалением признает: величайшее открытие, сделанное в результате уникальной операции, может обернуться во вред окружающим.

Глава восьмая: Шариков дебоширит все сильнее

Бывший пес, а ныне человек требует, чтобы ему сделали документы, а, получив их, пытается злоупотребить своим положением: заявляет права на жилплощадь в квартире Преображенского, на что разгневанный Филипп Филиппович говорит, что перестанет давать ему еду.

Вскоре Шариков поступает еще хуже: ворует двадцать рублей из кабинета профессора и возвращается под вечер абсолютно пьяный, да не один, а с дружками, которые тоже хотели бы переночевать в хороших условиях. Им пригрозили, что вызовут милицию, и пьяницы ретировались, но с ними исчезли ценные вещи: трость профессора, малахитовая пепельница и бобровая шапка. Вину за червонцы Полиграф перекладывает на Зину.

Во время того, как ученые обсуждают ситуацию и решают, что же им теперь делать, в дверях появляется Дарья Петровна, которая держит за шиворот полуголого Шарикова и сообщает, что он дерзнул приставать к ним. Разгневанный Борменталь обещает принять меры.

Глава девятая: и снова операция

Полиграф сообщает, что поступил на должность подотделом очистки города Москвы от бродячих животных и предъявляет по этому поводу соответствующую бумагу.

Через некоторое время в квартире появляется скромного вида девушка, машинистка, и Шариков сообщает, что это его невеста, которая будет жить с ним. Филипп Филиппович вызывает барышню в кабинет и объясняет истинное происхождение Шарикова. Машинистка по фамилии Васнецова плачет, и говорит, что у неё очень скудно с питанием. Преображенский занимает ей три червонца.

После того, как «результат неудачного эксперимента» начинает писать кляузы на профессора, Преображенский решительно пытается выгнать его из квартиры. Но не тут-то было: Полиграф берет в руки револьвер и угрожает им. Борменталь быстро ориентируется и валит Шарикова на кушетку. Ученые, чтобы обезопасить себя и окружающих, снова решаются делать операцию.

Глава десятая: эпилог

Порог квартиры Преображенского переступают милиционеры, которые расследуют дело об исчезновении Полиграфа Полиграфовича Шарикова. В ответ на обвинение в убийстве Филипп Филиппович просить предъявить следователю Шарика. Из двери выбегает очень странного вида собака, пятнами лысая, а пятнами на ней отрастает шерсть. Пес еще говорит, но все меньше и меньше. Удивленные стражи порядка покидают жилище Филиппа Филипповича.


Шарик рад, что теперь все время будет жить у Преображенского. Он уже не человек-бунтарь, а обыкновенный пес, и подремывая на ковре у кожаного дивана, размышляет о своей собачьей жизни. Которая, как ему кажется, очень даже неплохая.

“Собачье сердце” – краткое содержание повести М.А. Булгакова

5 (100%) 3 votes